Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Армия наркоманов?

А вот в "Блицкриге" Hugues Wenkin нашёл такую интересную главку
Армия наркоманов?
В течение примерно 20 последних лет работы немецких историков выявили масштабное использование [в Вермахте] метамфетамина, синтезированного берлинскими фабриками Temmler. Его история начинается с ипользования некоторыми атлетами Бензедрина, незапрещённого в Германии допинга, повлиявшего на результаты Олимпийских Игр 1936 г. В течение последовавшей осени доктор Фриц Hauschild, начальник исследовательского департамента Temmler, сумел синтезировать исключительную психостимулирующую молекулу [метамфетамина] и оформил патент.
По своей молекулярной структуре эта революционная субстанция может быть сравнима с адреналином. Она также может пройти через т.н. гематоэнцефалический барьер мозга. Их эффекты в то же время различны: метамфетамин не приводит к резкому возрастанию артериального давления. Более длительный, его эффект одновременно и менее резкий. Этот наркотик действует, стимулируя клетки мозга, которые производят нейронные трансмиттеры: допамин и норадреналин. Взаимодействие между клетками мозга усиливается. Действуя как наркотик, данное вещество обостряет чувства того, кто его потребляет. Он чувствует себя прекрасно отдохнувшим и испытывает прилив энергии. Вещество поступило в свободную продажу в немецкие аптеки под коммерческим названием Первитин и становится частью обыденной жизни в Германии. Пациент, потребляющий его, испытывает чувство прилива жизненных сил, буквально электризирующих его до кончика ногтей. Его уверенность в себе возрастает, и ему кажется, что он даже думает быстрее.Collapse )

КЛАЙВ ЛЬЮИС. ЛЮБОВЬ.

КЛАЙВ ЛЬЮИС. ЛЮБОВЬ. ФРАГМЕНТ.
перевод Н. Трауберг
(для внимательного и неторопливого чтения)
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Возьмем теперь любовь к своей стране. Здесь и не нужно растолковывать фразу Ружмона: кто не знает в наш век, что любовь эта становится бесом, когда становится богом! Многие склонны думать, что она только бесом и бывает. Но тогда придется зачеркнуть по меньшей мере половину высокой поэзии и великих деяний. Плач Христа о Иерусалиме звенит любовью к своей стране.

Очертим поле действия. Мы не будем вдаваться здесь в тонкости международного права. Когда патриотизм становится бесом, он, естественно, плодит и множит зло. Ученые люди скажут нам, что всякое столкновение наций безнравственно. Этим мы заниматься не будем. Мы просто рассмотрим само чувство и попытаемся разграничить невинную его форму и бесовскую. Ведь, строго говоря, ни одна из них не воздействует прямо на международные дела. Делами этими правят не подданные, а правители. Я пишу для подданных, а им бесовский патриотизм поможет поступать плохо, здоровый патриотизм — помешает. Когда люди дурны, пропаганде легко раздуть бесовские страсти; когда добры и нормальны, они могут воспротивиться. Вот почему нам надо знать, правильно ли мы любим свою страну.

Амбивалентность патриотизма доказывается хотя бы тем, что его воспевали и Честертон, и Киплинг. Если бы он был единым, такие разные люди не могли бы любить его. На самом деле он ничуть не един, разновидностей у него много.

Collapse )

Первая из них — любовь к дому; к месту, где мы выросли, или к нескольким местам, где мы росли; к старым друзьям, знакомым лицам, знакомым видам, запахам и звукам. В самом широком смысле это будет любовь к Уэллсу, Шотландии, Англии. Только иностранцы и политики говорят о Великобритании. Когда Киплинг не любит «моей империи врагов», он просто фальшивит. Какая у него империя? С этой любовью к родным местам связана любовь к укладу жизни — к пиву, чаю, камину, безоружным полисменам, купе с отдельным входом и многим другим вещам, к местному говору и — реже — к родному языку. Честертон говорил, что мы не хотим жить под чужим владычеством, как не хотим, чтобы наш дом сгорел, — ведь мы и перечислить не в силах всего, чего мы лишимся.

Я просто не знаю, с какой точки зрения можно осудить это чувство. Семья — первая ступенька на пути, уводящем нас от эгоизма; такой патриотизм — ступенька следующая, и уводит он нас от эгоизма семьи. Конечно, это еще не милосердие; речь идет о ближних в географическом, а не в христианском смысле слова. Но не любящий земляка своего, которого видит, как полюбит человека вообще, которого не видит? Все естественные чувства, в их числе и это, могут воспрепятствовать духовной любви, но могут и стать ее предтечами, подготовить к ней, укрепить мышцы, которым Божья благодать даст потом лучшую, высшую работу; так девочка нянчит куклу, а женщина — ребенка. Возможно, нам придется пожертвовать этой любовью, вырвать свой глаз, но если у тебя нет глаза, его не вырвешь. Существо с каким-нибудь «светочувствительным пятном» просто не поймет слов Христа.

Такой патриотизм, конечно, ничуть не агрессивен. От хочет только, чтобы его не трогали. У всякого мало-мальски разумного, наделенного воображением человека он вызовет добрые чувства к чужеземцам. Могу ли я любить свой дом и не понять, что другие люди с таким же правом любят свой? Француз так же предан cafe complet, как мы — яичнице с ветчиной; что ж, дай ему Бог, пускай пьет кофе! Мы ничуть не хотим навязать ему наши вкусы. Родные места тем и хороши, что других таких нет.

Вторая разновидность патриотизма — особое отношение к прошлому своей страны. Я имею в виду прошлое, которое живет в народном сознании, великие деяния предков. Марафон, Ватерлоо. Прошлое это и налагает обязательства и как бы дает гарантию. Мы не вправе изменить высоким образцам; но мы ведь потомки тех, великих, и потому как-то получается, что мы и не можем образцам изменить.

Это чувство не так безопасно, как первое. Истинная история любой страны кишит постыднейшими фактами. Если мы сочтем, что великие деяния для нее типичны, мы ошибемся и станем легкой добычей для людей, которые любят открывать другим глаза. Когда мы узнаем об истории больше, патриотизм наш рухнет и сменится злым цинизмом или мы нарочно откажемся видеть правду. И все же, что ни говори, именно такой патриотизм помогает многим людям вести себя гораздо лучше в трудную минуту, чем они вели бы себя без него.

Мне кажется, образ прошлого может укрепить нас и при этом не обманывать. Опасен этот образ ровно в той мере, в какой он подменяет серьезное историческое исследование. Чтобы он не приносил вреда, его надо принимать как сказание. Я имею в виду не выдумку — многое действительно было; я хочу сказать, что подчеркивать надо саму повесть, образы, примеры. Школьник должен смутно ощущать, что он слушает или читает сагу. Лучше всего, чтобы это было и не в школе, не на уроках. Чем меньше мы смешиваем это с наукой, тем меньше опасность, что он это примет за серьезный анализ или — упаси Господь! — за оправдание нашей политики. Если героическую легенду загримируют под учебник, мальчик волей-неволей привыкнет думать, что «мы» какие-то особенные. Не зная толком биологии, он может решить, что мы каким-то образом унаследовали героизм. А это приведет его к другой, много худшей разновидности патриотизма.

Третья разновидность патриотизма — уже не чувство, а вера; твердая, даже грубая вера в то, что твоя страна или твой народ действительно лучше всех. Как-то я сказал старому священнику, исповедовавшему такие взгляды: «Каждый народ считает, что мужчины у него — самые храбрые, женщины — самые красивые». А он совершенно серьезно ответил мне: «Да, но ведь в Англии так и есть!» Конечно, этот ответ не значит, что он мерзавец: он просто трогательный старый осел. Но некоторые ослы больно лягаются. В самой крайней, безумной форме такой патриотизм становится тем расизмом толпы, который одинаково противен и христианству, и науке.

Тут мы подходим к четвертой разновидности. Если наша нация настолько лучше всех, не обязана ли она всеми править? В XIX в. англичане очень остро ощущали этот долг, «бремя белых». Мы были не то добровольными стражниками, не то добровольными няньками. Не надо думать, что это — чистое лицемерие. Какое-то добро мы «диким» делали. Но мир тошнило от наших заверений, что мы только ради этого добра завели огромную империю. Когда есть это ощущение превосходства, вывести из него можно многое. Можно подчеркивать не долг, а право. Можно считать, что одни народы, совсем уж никуда не годные, необходимо уничтожить, а другие, чуть получше, обязаны служить избранному народу. Конечно, ощущение долга лучше, чем ощущение права. Но ни то, ни другое к добру не приведет. У обоих есть верный признак зла: они перестают быть смешными только тогда, когда станут ужасными. Если бы на свете не было обмана индейцев, уничтожения тасманцев, газовых камер, апартеида, напыщенность такого патриотизма казалась бы грубым фарсом.

И вот мы подходим к той черте, за которой бесовский патриотизм, как ему и положено, сжирает сам себя. Честертон, говоря об этом, приводит две строки из Киплинга. По отношению к Киплингу это не совсем справедливо — тот знал любовь к дому, хотя и был бездомным. Но сами по себе эти строки действительно прекрасный пример: Вот они: Была бы Англия слаба, Я бросил бы ее.

Любовь так в жизни не скажет. Представьте себе мать, которая любит детей, пока они милы, мужа, который любит жену, пока она красива, жену, которая любит мужа, пока он богат и знаменит. Тот, кто любит свою страну, не разлюбит ее в беде и унижении, а пожалеет. Он может считать ее великой и славной, когда она жалка и несчастлива, — бывает такая простительная иллюзия. Но солдат у Киплинга любит ее за величие и славу, за какие-то заслуги, а не просто так. А что, если она потеряет славу и величие? Ответ несложен: он разлюбит ее, покинет тонущий корабль. Тот самый барабанный, трубный, хвастливый патриотизм ведет на дорогу предательства. С таким явлением мы столкнемся много раз. Когда естественная любовь становится беззаконной, она не только приносит вред — она перестает быть любовью.

Итак, у патриотизма много обличий. Те, кто хочет отбросить его целиком, не понимают, что встанет (собственно, уже встает) на его место. Еще долго — а может, и всегда — страны будут жить в опасности. Правители должны как-то готовить подданных к защите страны. Там, где разрушен патриотизм, придется выдавать любой международный конфликт за чисто этический, за борьбу добра со злом. Это — шаг назад, а не вперед. Конечно, патриотизм не должен противостоять этике. Хорошему человеку нужно знать, что его страна защищает правое дело; но все же это дело его страны, а не правда вообще. Мне кажется, разница очень важна. Я не стану ханжой и лицемером, защищая свой дом от грабителя; но если я скажу, что избил вора исключительно правды ради, а дом тут ни при чем, ханжество мое невозможно будет вынести. Нельзя выдавать Англию за Дон Кихота. Нелепость порождает зло. Если дело нашей страны — дело Господне, врагов надо просто уничтожить. Да, нельзя выдавать мирские дела за служение Божьей воле.

Старый патриотизм тем и был хорош, что, вдохновляя людей на подвиг, знал свое место. Он знал, что он чувство, не более, и войны могли быть славными, не претендуя на звание Священных. Смерть героя не путали со смертью мученика. И потому чувство это, предельно серьезное в час беды, становилось в дни мира смешным, легким, как всякая счастливая любовь. Оно могло смеяться над самим собой. Старую патриотическую песню и не споешь, не подмигивая; новые — торжественны, как псалмы.

Джон НЭШ: «Задача решена в тот момент, когда поставлена»

Воскресенье, 31 Мая 2015 г. 06:42 + в цитатник

Джон НЭШ: «Задача решена в тот момент, когда поставлена»

Я познакомился с Джоном Нэшем за месяц до его гибели в автокатастрофе

Вышло это случайно. Я знал, конечно, что он живет в Нью-Джерси и работает в Принстоне, но сам никогда бы не отважился к нему приблизиться. В конце апреля мы небольшой компанией собрались в одном русско-американском доме, в гостях у Татьяны Поповой и ее мужа, Шелдона Старджеса, издателя и журналиста. Оказалось, что неподалеку российские документалисты Екатерина Еременко и Павел Костомаров снимают по заказу немецкого телевидения фильм о Джоне Нэше, том самом, главном герое «Игр разума». Нэш снимался весь день — то есть разговаривал, обедал, гулял по городу — и устал, конечно, потому что ему 87. Но, когда я, замирая, спросил: а не заедут ли они все вместе к нам сюда, ведь ехать пять минут, — он и его жена Алисия неожиданно согласились.

Это был шок, конечно. Я очень люблю «Игры разума», они же «A Beautiful Mind», это одна из самых красивых и трогательных историй безумия, выздоровления, открытия, славы, ненужности, одиночества —  вообще всего, что сопряжено с настоящим интеллектуальным трудом и вынужденным аутизмом гения. И хотя подлинная история Нэша не имеет почти ничего общего с сюжетом картины (кроме названий нескольких работ, которые, собственно, и принесли ему раннюю славу) — мне жутко интересно было увидеть человека, которого студенты прозвали Фантомом; автора загадочных писем, непостижимых схем, ищущего закономерности, как у Набокова в «Условных знаках», в случайных и несистематизируемых вещах. Легенда же! Абель по математике и Нобель по экономике! Я никогда, конечно, не пойму того, что он делает, но вдруг он что-то такое скажет, что мне сразу все объяснит?

Для хозяев визит Нэша, да еще со столь же легендарной Алисией, с которой он то разводился, то сходился, — тоже был большим сюрпризом. Никто не знал, как себя вести. Все знали, что это, впрочем, не имеет большого значения, поскольку Нэш все время погружен в себя и на людей реагирует слабо. Правда, ему очень нравится Катя Еременко. Но пойди пойми, что в его жизни значит «нравится». Может, просто она его меньше всех раздражает.

Через 10 минут они приехали. За рулем была Алисия, удивительно моложавая для своих лет (она была младше мужа на четыре года). Нэш, каждый шаг которого фиксировал камерой Костомаров, вошел в гостиную, глядя прямо перед собой, и так же продолжал глядеть, здороваясь со всеми, — куда-то в одному ему ведомую сторону. Я успел быстро спросить Шелдона, считается ли Нэш вполне излечившимся от шизофрении, и услышал, что вполне излечиться нельзя, но можно «перестать обращать на нее внимание».

Он очень долго, мучительно долго усаживался в кресло, потом так же медленно закладывал ногу на ногу, это удалось с третьей, кажется, попытки. Он был очень бледен и действительно похож на фантом. Речь его походила на лепет, и, хотя артикулировал он четко, приходилось вслушиваться и переспрашивать. Он попросил бренди, Алисия не рекомендовала, он настоял. Диспозиция была такая: он сидел в кресле, с двух сторон ему всячески демонстрировали дружелюбие Шелдон и я, остальные расселись на полу и диване и внимали. Описать впечатление от него очень трудно. Было видно, что этот человек сильно страдал и, вероятно, страдает поныне; что он пребывает в страшном одиночестве (о котором в основном и шел разговор); что за свои догадки он заплатил страшную цену, полностью выломившись из мира людей и принадлежа теперь к какой-то не вполне понятной вселенной (хрестоматийной стала его фраза из автобиографии, совершенно чеховская, из «Черного монаха»: становясь нормальным, ты теряешь связь с космосом, и потому я не рад выздоровлению). Все его движения были медленны и тягучи. Видимо, так двигаются в другом измерении, к которому он теперь принадлежал. Приняв стакан с бренди, он оглядел присутствующих и сказал: «Я очень рад вас всех видеть, очень рад… Мне весьма приятно».

Разговор, который шел за столом, я попытался тогда записать сразу, и многое из его мыслей меня поразило, но я и посейчас не уверен, что правильно его понимал. Для начала Шелдон, само обаяние и сострадание, спросил:

— Вам не странно заниматься вещами, которые в мире могут понять — ну, может, три человека, кроме вас?

— Меня могут понять по крайней мере три человека, да. У нас есть систематизированный язык для этого общения. А другого человека — например, вас — вообще никто не может понять, именно потому, что вы не можете себя формализовать. Людей вообще понять невозможно. (Мне.) Вы чем занимаетесь?

— Стихи пишу.

— Вот мне интересно было бы понять, зачем человек это делает. Если бы это можно было как-то формализовать. Зачем человек, допустим, переходит с одного языка на другой. Это проблема, которой стоило бы заняться.

— А вам вообще в жизни нужно общение?

— Мне нужен контакт с теми людьми, которые могут проверить мои результаты. В остальном, я думаю, нет.

— Насколько правдиво в фильме показано ваше общение с воображаемыми людьми? (Тут Алисия насторожилась, поскольку поднимать эти темы при Нэше было нежелательно.)

— Я никогда не видел воображаемых людей, иногда слышал их. Большинство же всю жизнь видит именно воображаемых людей, понятия не имея о реальных.

— Можете вы назвать свое самое большое научное достижение?

— Никогда не ставил такого вопроса. Думаю, мое главное научное достижение в том, что я всю жизнь занимаюсь вещами, реально интересующими меня, и ни дня не потратил на занятие всякой чушью.

— Верно ли, что математика — дело молодых?

— В математике важно не столько умение напрячь мозг, сколько умение его расслабить. Думаю, это умеют десятеро из ста, не более. В молодости это отчего-то удается лучше.

— Что бы вы назвали математической проблемой номер один?

— Вероятно, доказательство гипотезы Римана. Скорее всего, доказать ее невозможно, но возможно доказать, что она недоказуема. Это также будет решением проблемы.

— Есть ли у настоящей, серьезной математики прагматический смысл, обязательное применение?

— С помощью математики нельзя зарабатывать деньги, но можно так организовать свой мозг, что вы начнете их зарабатывать. Вообще же зарабатывать деньги способны именно те, кто не умеет их считать. Рациональному счету деньги не поддаются, их количество почти никогда не соответствует вашему качеству, на этом стоят все конфликты.

— У вас были озарения? И если да, когда они приходили?

— Озарений не бывает. В моем случае задача решена в тот момент, когда поставлена.

Он посидел в гостях минут двадцать, Алисия сказала, что он устал, и они поднялись. У всех было по этому поводу, кажется, довольно сложное чувство. С одной стороны, все испытали облегчение, потому что вокруг него ощущалась и не могла не ощущаться некоторая натянутость. С другой — хотелось, чтобы он посидел еще, выпил еще бренди и открыл тот секрет мироустройства, который ему виден и понятен, и тогда у всех сразу будут деньги, и мы будем выигрывать в игры с ненулевыми суммами, а главное — нам все станет ясно. Ведь должен быть какой-то секрет, мы все его чувствуем. Вот Эйнштейн, например, перед смертью утверждал, что еще немного — и он все поймет, и, вероятнее всего, так оно и вышло. А Нэш явно что-то такое знал, но штука в том, что поделиться этим знанием нельзя. От него можно только с ума сойти, что с ним и произошло. Я шел за ним следом, провожая его к машине, и заметил на его старом светло-бежевом плаще небольшую дырку, но его это все совершенно не волновало. Уже потом мне рассказали общие знакомые, что больших денег у Нэша сроду не водилось и что обе премии ушли главным образом на лечение, а сын у него — тоже математик — болен еще тяжелее и ведет себя  так странно, что никакой гениальностью это не объяснишь. И в целом у меня осталось ощущение необыкновенно трагической фигуры, кроткой, медлительной, научившейся в конце концов жить с людьми, но так и не понимающей, зачем они нужны. То есть чувство лютого, сквозящего неблагополучия, какой-то огромной и трагической платы за знание, которое еще, может, и не нужно никому. Потому что знание, которое было нужно — и на котором стоит так называемое «равновесие Нэша», необходимое правило для решения конфликтов и выстраивания стратегий, — его не удовлетворяло, и он ушел туда, куда за ним последовать уже некому. В литературе такое тоже бывает сплошь и рядом. Нельзя не сойти с ума, поняв, как все устроено, — и главное, что радости в этом знании ноль.

И надо всем преобладало чувство ужасной жалости к нему, которое совершенно не исключает уважения к его величию.

И никакого, соответственно, удовлетворения или урока. Только чувство прикосновения к очень большому несчастью и очень серьезному явлению — что, собственно, одно и то же

Дмитрий Быков



Как определить развитость души

Оригинал взят у val000 в Как определить развитость души
Согласно информации от потусторонней сущности Михаила, полученной ченнелером Гудвином, живущие на Земле души можно разделить на семь категорий по уровню развития. Он называет их возрастами. Здесь я привожу упрощённые характеристики людей с соответствующим возрастом души. При этом надо помнить, что каждая из категорий имеет в себе семь подобных же уровней. Например, душа может быть старой/младенческой и младенческой/старой. Будучи похожими, они, тем не менее, будут принципиально отличаться по массе признаков. Collapse )

Аристотель об идеальном монастыре

Оригинал взят у diak_kuraev в Аристотель об идеальном монастыре
7-я книга "Политики" Аристотеля посвящена созданию идеального города.
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/aristot/07.php

Его граждане равно стремятся к добродетели. Поэтому они не отвлекаются от низких и суетных дел, то есть на такой труд, за который можно получать деньги (это определение из 8-й книги). Они просто и только - воины. Любящие слушать музыку, но не исполнять ее, овладевшие гимнастикой и азами рисования.

Только они имеют гражданские права в этом полисе. В городе еще могут жить торговцы и ремесленники. Но это люди, далекие от упражнения в добродетели, и потому прав они иметь не будут. Но будут платить налоги свободным господам, упражняющимся в добродетели для их грандиозных храмовых и иных построек. Земли вокруг города будут обрабатывать рабы, поставлять пищу для трапез господ, упражняющихся в добродетели.

"Граждане не должны вести жизнь, какую ведут ремесленники или торговцы (такая жизнь неблагородна и идет вразрез с добродетелью); граждане проектируемого нами государства не должны быть и землепашцами, так как они будут нуждаться в досуге и для развития добродетели... Ремесленники не принадлежат к гражданам, как и вообще всякий другой слой населения, деятельность которого направлена не на служение добродетели. Ясно и то, что право собственности должно принадлежать именно этим, раз землепашцы должны быть рабами или варварами-периеками... Все гражданское население распадается на две части, т.е. на тяжеловооруженных и совещающихся, и так как надлежит, с одной стороны, отправлять религиозный культ, а с другой – дать отдохновение тем, чей возраст освобождает от других занятий, то этим последним и следовало бы поручить исполнение жреческих обязанностей... Одна часть земли, находящейся в общем пользовании, должна идти на служение богам, другая – покрывать расходы на устройство сисситий (общих трапез)".

Эта мечта Аристотеля почти в точности сбылась в средневековых монастырях. То, что в число христианских добродетелей вошло безбрачие (взамен античного воинского гомосексуального братства) - это уже частности.

Что же касается его собственных времен, то он вполне империалистически мыслил создание такого города где-то на "новых территориях", завоеванных армией его ученика Александра Македонского. Это должны быть Нью-Афины: с обязательными портовыми Пиреями, находящимися все же в карантинном отдалении от крепостных стен самого Полиса.

Этот город должен быть создан с нуля: пришли благородные воины и местное население обратили в рабов, согнанных для строительства стен, зданий, порта, дорог и обработки земли. И упражняются в добродетели...

И все же интересный вопрос: в какой степени эта утопия Аристотеля повлияла на быстрое распространение модели общежительного монастыря?

Впрочем, буддисты, не читавшие Аристотеля, тоже пришли к монастырскому феодализму.

Дневники апокалиптян.

Оригинал взят у sogenteblx в Дневники апокалиптян.
Alexis Peri, The War Within: Diaries from the Siege of Leningrad (Cambridge, London: Harvard University Press, 2017).

Необычным предисловием к истории с этой книгой может служить заблаговременная реакция российской стороны. Итак, в январе 2017 года издательство Гарвардского университета опубликовало книгу профессора Алексис Пери. Госпожа профессор, используя личные источники блокадников, написала работу в жанре «история повседневности». Как уже понятно, получившаяся картина радикально отличается от лакированных рассказов. Вторая мировая война была глобальной катастрофой, германо-советский фронт — её режущим краем, блокадный Ленинград — одним из самых мрачных его мест. Кто ожидал иного?
Кто-то и ожидал. В конце декабря 2016 года в The Guardian появилась статья госпожи Пери, в целом обрисовывающая одну из идей книги, т.е. показывающая лицо повседневной жизни блокадников, через их же слова. В России тут же последовала реакция организации «Жители Блокадного Ленинграда», а затем одиозный депутат разразился тирадой и выражениями про «грязное либеральное мировоззрение», «европейскую псевдокультуру» и «либеральные нечистоты». Сказал, что будут стараться публикацию Гарварда запретить. За исключением одного русского специалиста по блокаде, книгу, конечно, никто и не читал, а его голос и услышан не был.
Так что книжку я купил: новинка нужная, социалка — интересное мне, да и почти уверен, что из русскоязычных мало кто это читает, и даже меньше тех, кто что-то захочет написать.

Начать можно с того, что автор очень аккуратно относится к теме, да и вообще, можно быть благодарным, что человек занят историей чужих ему людей и чужой страны, потратил время, ресурсы, нервные силы. Заранее можно сказать, что содержание там местами для людей подготовленных. И надо было иметь достаточно частного горения, чтобы кидаться в подобную тему и годами её рыть. Такой «фотоальбом» в голове остаётся...
Безусловно, она не отрицает неровностей и частности этих источников. База мощная: 125 (сто двадцать пять!) дневников. Репрезентативно ли? Вполне. Но даже и здесь автор признаёт, что это взгляд лишь 125 человек из 2 миллионов, что были в городе. Однако у этих 125, несмотря на их разность (положения, стиля, взглядов, судьбы), есть объединяющие характеристики, которые и позволяют увидеть спрятанный нарратив.
Спрятанный потому что одна из первых вещей, которую выясняет незнакомый с темой читатель, заключается в том, что партия практически с начала блокады поощряла ведение дневников. Большевики смотрели на перспективу, предполагая, что эти источники помогут им потом создать конструкт, где народ и партия едины, заключают друг друга в объятия в счастливом порыве принадлежности к передовому обществу, где мудрый товарищ Сталин лучистым взором разгоняет толпы немецко-фашистских агрессоров. Вот только кошмар произошедшего совсем скоро всё это стёр.

Ленинград был территорией, которая была как бы «в коробке». Это была не советская территория, хотя советские законы там действовали; город был слишком плотно обложен осаждающими его частями вторгнувшейся армии. Но это была и не немецкая территория, т.к. оккупация как таковая не состоялась. Пограничье.
В том числе из-за этого у ленинградцев (в контексте данной работы — у авторов дневников) происходило полномасштабное изменение личности. Сначала война разрезала их социальные роли: вместо журналистики ты будешь тушить зажигалки, вместо научной деятельности будешь укладывать штабеля трупов. Потом — и очень быстро, из-за постоянных бомбёжек и налётов германской авиации, которая долбила город иногда по 18 часов в сутки — произошёл пространственный разлад. Ушло старое понимание пространства, стёрлось «близко», поменялось «далеко»; дома зияли дырками и снесёнными стенами, через которые можно было пройти.

Collapse )

Даниил Гранин. "Потерянное милосердие"

Оригинал взят у philologist в Даниил Гранин. "Потерянное милосердие"
Даниил Александрович Гранин (род. 1919) — русский писатель, киносценарист, общественный деятель. Участник Великой Отечественной войны. Герой Социалистического Труда (1989). Почётный гражданин Санкт-Петербурга (2005), лауреат Государственной премии СССР и Государственной премии России, кавалер Ордена Святого апостола Андрея Первозванного (2008). Президент Общества друзей Российской национальной библиотеки; председатель правления Международного благотворительного фонда им. Д.С. Лихачёва. Член Всемирного клуба петербуржцев. Ниже приведен фрагмент из статьи Д.А. Гранина "Потерянное милосердие" ("Нева", 1999. №8). Статья представляет собой переработанный очерк «О милосердии», опубликованный в 1987 году в "Литературной газете".


Даниил Гранин. Фото: Валерий Генде-Роте

"Случилось это в январе 1987 года. Было часов семь вечера, я шел по проспекту, усталый после своего рабочего дня. Это был длинный день напряженной писательской работы и других обязанностей, которых у меня в ту пору было достаточно много. Шел я из дома, направляясь к жене, которая лежала в больнице. Задумался о чем-то. Мимо проходило свободное такси, я очнулся, рванул, подняв руку, чтобы его остановить, за что-то зацепился ногой и полетел наземь. Со всего размаха ударился лицом об угол поребрика. Ощутил страшную боль в плече, еле поднялся, из носа хлестала кровь, нос был разбит, челюсть тоже, рука повисла. Я не мог ею пошевелить, понял, что у меня вывихнуто плечо. Левой рукой старался унять кровь, подошел к стене дома, прислонился, чтобы как-то прийти в себя. Мысли от боли путались, носовой платок был весь в крови, я пытался ее унять и не мог. Зажимая нос, повернул назад, решил добраться до дому.

Collapse )

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Нужен ли Достоевский?

Оригинал взят у zina_korzina в Нужен ли Достоевский?
  • Время от времени в нашем обществе возникают интеллектуальные бурления на тему: «А не отменить ли нам какой-нибудь устаревший школьный предмет, вроде географии и не выкинуть ли из программы по литературе многословные поэмы, непонятные современному чадушке?» Приводятся душераздирающие примеры такого «не понятия», а после этого подводится итог: «Вместо того чтобы заучивать устаревшие строки про «любимца ветреных Лаис» и прочую Киприду, надо штудировать жизненные вещи, близкие реалиям XXI столетия». Интересно, что всё это произносится не охранниками и не менеджерами по дозакупкам перепроданного, а весьма образованными дядями и тётями — социологами и публицистами. Многие функционеры от образования придерживаются того же мнения. До сих пор памятна тирада господина Фурсенко насчёт «воспитания грамотного потребителя». Впрочем, тут могут быть и благие намерения — разгрузить школьника, живущего в состоянии непрекращающегося информационного шума. Нужен ли нашему тинэйджеру Фёдор Михайлович Достоевский?

    Collapse )

    Евгений Головин - Компрачикосы

    Оригинал взят у philologist в Евгений Головин - Компрачикосы
    Фрагмент из интервью Евгения Головина, данного Сергею Герасимову, Горки 2004. В нем Головин говорит о том, что человек, чтобы стать и остаться человеком, должен, в первую очередь, прислушиваться к своему я и развиваться от своей внутренней формы.  "А здесь, наверное, вопрос, как они орут, более животрепещущий, потому что когда..., как сказал тот же Кузанский, есть форма форманта, а есть форма информанта. То есть по латыни, в переводе... человека формирует его внутренняя форма самого, и некоторых так называемых живых людей. А людей остальных формирует форма со стороны. Информанта сила формальная, которая идет с периферии к центру, из внешнего мира. Любое воспитание там... матери, отца, каких-то педагогов, учителей. Особенно вот этих поганых, вот этой инфернальной сволочи, которая называется учитель. Собственно это и есть то, что у Гюго в "Человеке, который смеется" делают компрачикосы, которые берут новорожденного младенца, суют его в бутылку или в кувшин. И потом, когда младенец принимает форму этого кувшина, - это и есть форма информанта, форма, которая приходит из внешнего мира. Выпускают такого молодца и показывают его в цирке, на ярмарках.



    Collapse )

    Вы также можете подписаться на мои страницы:
    - в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

    - в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
    - в контакте: http://vk.com/podosokorskiy


    Uchrjab

    Оригинал взят у asterrot в Uchrjab
    Вместо "Ага-1"

    Написал два месяца назад черновик поста "Ага-1". А публиковать нельзя. Даже в сильно переписанном виде. Критика, скажем так, "быдла", содержавшаяся в том черновике затронула такие шаблоны, которые за это время продемонстрировали наиболее уважамые лично мною жежисты (из политизированного сектора ЖЖ). Так что публикация "Ага-1", во-первых, стала бы личным против них выпадом, а во-вторых, содержательно обессмыслилась. Да и кому может быть адресован пост, который не будет понят даже моими взаимными френдами?

    Вообще, последние 3-4 месяца или чуть более того оставили впечатление очередного массового сдвига по фазе. Ну, взаимных френдов упоминать не стану, остановлюсь на Галковском. А чо ему? - Не, ну серьёзно: Галковский - умнейший и талантливейший жежист, возможно, умнейший и талантливейший из ныне живущих русских. И если даже он охвачен процессами массовой психотизации, то дело серьёзно (см. публикации К. Юнга о нацизме, как массовом психозе).

    Цикл "Шо надо знать пролетарию о Михаиле Булгакове" не лишён отдельных метких и даже блистательных наблюдений (типа приравнивания "спасения утопающих руками самих утопающих" к строке Интернационала об "освобожденьи своею собственной рукой", что, впрочем, кажется, уже мимоходом обыгрывалось мною здесь, в этом блоге, на уровне неуклюжего упоминания "спасения утопающих пролетариев" или чего-то в этом роде), но в целом... Впечатление удручающее. Может, спаивают мэтра породнённые с ним лица?

    Collapse )