Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

КЛАЙВ ЛЬЮИС. ЛЮБОВЬ.

КЛАЙВ ЛЬЮИС. ЛЮБОВЬ. ФРАГМЕНТ.
перевод Н. Трауберг
(для внимательного и неторопливого чтения)
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Возьмем теперь любовь к своей стране. Здесь и не нужно растолковывать фразу Ружмона: кто не знает в наш век, что любовь эта становится бесом, когда становится богом! Многие склонны думать, что она только бесом и бывает. Но тогда придется зачеркнуть по меньшей мере половину высокой поэзии и великих деяний. Плач Христа о Иерусалиме звенит любовью к своей стране.

Очертим поле действия. Мы не будем вдаваться здесь в тонкости международного права. Когда патриотизм становится бесом, он, естественно, плодит и множит зло. Ученые люди скажут нам, что всякое столкновение наций безнравственно. Этим мы заниматься не будем. Мы просто рассмотрим само чувство и попытаемся разграничить невинную его форму и бесовскую. Ведь, строго говоря, ни одна из них не воздействует прямо на международные дела. Делами этими правят не подданные, а правители. Я пишу для подданных, а им бесовский патриотизм поможет поступать плохо, здоровый патриотизм — помешает. Когда люди дурны, пропаганде легко раздуть бесовские страсти; когда добры и нормальны, они могут воспротивиться. Вот почему нам надо знать, правильно ли мы любим свою страну.

Амбивалентность патриотизма доказывается хотя бы тем, что его воспевали и Честертон, и Киплинг. Если бы он был единым, такие разные люди не могли бы любить его. На самом деле он ничуть не един, разновидностей у него много.

Collapse )

Первая из них — любовь к дому; к месту, где мы выросли, или к нескольким местам, где мы росли; к старым друзьям, знакомым лицам, знакомым видам, запахам и звукам. В самом широком смысле это будет любовь к Уэллсу, Шотландии, Англии. Только иностранцы и политики говорят о Великобритании. Когда Киплинг не любит «моей империи врагов», он просто фальшивит. Какая у него империя? С этой любовью к родным местам связана любовь к укладу жизни — к пиву, чаю, камину, безоружным полисменам, купе с отдельным входом и многим другим вещам, к местному говору и — реже — к родному языку. Честертон говорил, что мы не хотим жить под чужим владычеством, как не хотим, чтобы наш дом сгорел, — ведь мы и перечислить не в силах всего, чего мы лишимся.

Я просто не знаю, с какой точки зрения можно осудить это чувство. Семья — первая ступенька на пути, уводящем нас от эгоизма; такой патриотизм — ступенька следующая, и уводит он нас от эгоизма семьи. Конечно, это еще не милосердие; речь идет о ближних в географическом, а не в христианском смысле слова. Но не любящий земляка своего, которого видит, как полюбит человека вообще, которого не видит? Все естественные чувства, в их числе и это, могут воспрепятствовать духовной любви, но могут и стать ее предтечами, подготовить к ней, укрепить мышцы, которым Божья благодать даст потом лучшую, высшую работу; так девочка нянчит куклу, а женщина — ребенка. Возможно, нам придется пожертвовать этой любовью, вырвать свой глаз, но если у тебя нет глаза, его не вырвешь. Существо с каким-нибудь «светочувствительным пятном» просто не поймет слов Христа.

Такой патриотизм, конечно, ничуть не агрессивен. От хочет только, чтобы его не трогали. У всякого мало-мальски разумного, наделенного воображением человека он вызовет добрые чувства к чужеземцам. Могу ли я любить свой дом и не понять, что другие люди с таким же правом любят свой? Француз так же предан cafe complet, как мы — яичнице с ветчиной; что ж, дай ему Бог, пускай пьет кофе! Мы ничуть не хотим навязать ему наши вкусы. Родные места тем и хороши, что других таких нет.

Вторая разновидность патриотизма — особое отношение к прошлому своей страны. Я имею в виду прошлое, которое живет в народном сознании, великие деяния предков. Марафон, Ватерлоо. Прошлое это и налагает обязательства и как бы дает гарантию. Мы не вправе изменить высоким образцам; но мы ведь потомки тех, великих, и потому как-то получается, что мы и не можем образцам изменить.

Это чувство не так безопасно, как первое. Истинная история любой страны кишит постыднейшими фактами. Если мы сочтем, что великие деяния для нее типичны, мы ошибемся и станем легкой добычей для людей, которые любят открывать другим глаза. Когда мы узнаем об истории больше, патриотизм наш рухнет и сменится злым цинизмом или мы нарочно откажемся видеть правду. И все же, что ни говори, именно такой патриотизм помогает многим людям вести себя гораздо лучше в трудную минуту, чем они вели бы себя без него.

Мне кажется, образ прошлого может укрепить нас и при этом не обманывать. Опасен этот образ ровно в той мере, в какой он подменяет серьезное историческое исследование. Чтобы он не приносил вреда, его надо принимать как сказание. Я имею в виду не выдумку — многое действительно было; я хочу сказать, что подчеркивать надо саму повесть, образы, примеры. Школьник должен смутно ощущать, что он слушает или читает сагу. Лучше всего, чтобы это было и не в школе, не на уроках. Чем меньше мы смешиваем это с наукой, тем меньше опасность, что он это примет за серьезный анализ или — упаси Господь! — за оправдание нашей политики. Если героическую легенду загримируют под учебник, мальчик волей-неволей привыкнет думать, что «мы» какие-то особенные. Не зная толком биологии, он может решить, что мы каким-то образом унаследовали героизм. А это приведет его к другой, много худшей разновидности патриотизма.

Третья разновидность патриотизма — уже не чувство, а вера; твердая, даже грубая вера в то, что твоя страна или твой народ действительно лучше всех. Как-то я сказал старому священнику, исповедовавшему такие взгляды: «Каждый народ считает, что мужчины у него — самые храбрые, женщины — самые красивые». А он совершенно серьезно ответил мне: «Да, но ведь в Англии так и есть!» Конечно, этот ответ не значит, что он мерзавец: он просто трогательный старый осел. Но некоторые ослы больно лягаются. В самой крайней, безумной форме такой патриотизм становится тем расизмом толпы, который одинаково противен и христианству, и науке.

Тут мы подходим к четвертой разновидности. Если наша нация настолько лучше всех, не обязана ли она всеми править? В XIX в. англичане очень остро ощущали этот долг, «бремя белых». Мы были не то добровольными стражниками, не то добровольными няньками. Не надо думать, что это — чистое лицемерие. Какое-то добро мы «диким» делали. Но мир тошнило от наших заверений, что мы только ради этого добра завели огромную империю. Когда есть это ощущение превосходства, вывести из него можно многое. Можно подчеркивать не долг, а право. Можно считать, что одни народы, совсем уж никуда не годные, необходимо уничтожить, а другие, чуть получше, обязаны служить избранному народу. Конечно, ощущение долга лучше, чем ощущение права. Но ни то, ни другое к добру не приведет. У обоих есть верный признак зла: они перестают быть смешными только тогда, когда станут ужасными. Если бы на свете не было обмана индейцев, уничтожения тасманцев, газовых камер, апартеида, напыщенность такого патриотизма казалась бы грубым фарсом.

И вот мы подходим к той черте, за которой бесовский патриотизм, как ему и положено, сжирает сам себя. Честертон, говоря об этом, приводит две строки из Киплинга. По отношению к Киплингу это не совсем справедливо — тот знал любовь к дому, хотя и был бездомным. Но сами по себе эти строки действительно прекрасный пример: Вот они: Была бы Англия слаба, Я бросил бы ее.

Любовь так в жизни не скажет. Представьте себе мать, которая любит детей, пока они милы, мужа, который любит жену, пока она красива, жену, которая любит мужа, пока он богат и знаменит. Тот, кто любит свою страну, не разлюбит ее в беде и унижении, а пожалеет. Он может считать ее великой и славной, когда она жалка и несчастлива, — бывает такая простительная иллюзия. Но солдат у Киплинга любит ее за величие и славу, за какие-то заслуги, а не просто так. А что, если она потеряет славу и величие? Ответ несложен: он разлюбит ее, покинет тонущий корабль. Тот самый барабанный, трубный, хвастливый патриотизм ведет на дорогу предательства. С таким явлением мы столкнемся много раз. Когда естественная любовь становится беззаконной, она не только приносит вред — она перестает быть любовью.

Итак, у патриотизма много обличий. Те, кто хочет отбросить его целиком, не понимают, что встанет (собственно, уже встает) на его место. Еще долго — а может, и всегда — страны будут жить в опасности. Правители должны как-то готовить подданных к защите страны. Там, где разрушен патриотизм, придется выдавать любой международный конфликт за чисто этический, за борьбу добра со злом. Это — шаг назад, а не вперед. Конечно, патриотизм не должен противостоять этике. Хорошему человеку нужно знать, что его страна защищает правое дело; но все же это дело его страны, а не правда вообще. Мне кажется, разница очень важна. Я не стану ханжой и лицемером, защищая свой дом от грабителя; но если я скажу, что избил вора исключительно правды ради, а дом тут ни при чем, ханжество мое невозможно будет вынести. Нельзя выдавать Англию за Дон Кихота. Нелепость порождает зло. Если дело нашей страны — дело Господне, врагов надо просто уничтожить. Да, нельзя выдавать мирские дела за служение Божьей воле.

Старый патриотизм тем и был хорош, что, вдохновляя людей на подвиг, знал свое место. Он знал, что он чувство, не более, и войны могли быть славными, не претендуя на звание Священных. Смерть героя не путали со смертью мученика. И потому чувство это, предельно серьезное в час беды, становилось в дни мира смешным, легким, как всякая счастливая любовь. Оно могло смеяться над самим собой. Старую патриотическую песню и не споешь, не подмигивая; новые — торжественны, как псалмы.

Сталинизм жив

Хорошую статью разместили да сайте WorldCrisis

Концепция автора близка к моему пониманию сталинизма как гигантского Стэнфордскго тюремного эксперимента
На сайте автора эта и много других статей

Сталинизм.
Если человек избавлен от физического труда и не приучен к умственному, зверство овладевает им.
К.Д.Ушинский

Формально сталинизм является одной из самых исследованных тем нашей истории. Чаще всего эти исследования сосредотачиваются исключительно на личности вождя. Упрощённо под сталинизмом понимается стиль правления самого Сталина. Иногда ставят знак равенства между коммунизмом и сталинизмом или большевизмом и сталинизмом. Но современная Россия заставила пересмотреть все эти подходы и признать их ошибочными. Иначе, как объяснить то, что проведённые в 2008 году исследования показали, что более половины населения России оценивают деятельность Сталина положительно. И среди этих людей много молодёжи. Конечно, сказалось бездарное правление Ельцина и Путина, но не только это. Основная вина за реабилитацию Сталина лежит на исследователях сталинизма. Сталинизм- это прежде всего болезненное состояние самого общества, а потом уже феномен личности правителя и системы управления. Как только была объявлена экономическая и политическая свобода, так повсеместно в России стали появляться всё новые и новые Сталины. Каждый руководитель предприятия, каждый чиновник, каждый лидер многочисленных партий стремился стать великим генсеком. Даже Путин стал мнить себя вождём нации, отцом народов, вершителем судеб мира. Причина всей этой вакханалии в том, что сталинизм, как социальное явление, живёт и процветает и до сих пор полностью не исследован. Кстати, в некоторых церквях РПЦ стали появляться иконы с ликом великого генсека. Над ним, правда, пока нет нимба, но это только пока.

Почему так велика любовь людей к Сталину? Может быть, он и действительно был уникальной личностью? Чтобы объяснить этот феномен, попытаемся объяснить популярность Путина. Мелкий человечишка, ничего из себя не представляющий, обладающий более чем средними способностями, стал главой государства. И именно этот пост возвеличил его. Находясь наверху властной пирамиды, любая букашка начинает казаться значительной фигурой. Я уверен, что и Сталин ушёл бы в небытие незамеченным, если бы не взобрался на трон. В данном случае место красит человека. И средства пропаганды. Все знали о том, что Сталин работал ночью, но мало кто знал, что он спал до обеда.
Является ли сталинизм уникальным явлением, присущим исключительно русскому народу? Конечно, нет. В истории других народов найдётся много примеров, схожих со сталинизмом. Что же тогда является источником сталинизма? Я считаю, что таким источником является государство. И не просто государство, а государство в условиях ослабления общества. Государство всегда стремится к тоталитаризму, но общество этому противодействует. А когда общество ослаблено, именно тогда стремления государства могут осуществиться. Сталин и Гитлер- яркие этому подтверждения. В обоих случаях общество было ослаблено: в России- из-за революции и гражданской войны, в Германии- из-за поражения в войне и экономического кризиса. На взаимоотношениях государства и общества я подробно останавливался на другой странице.

Collapse )

Виктор Клемперер против Герцля

Booknik
Выброшенный в еврейство

«Прочитав Герцля, я был потрясен и испытал чувство, близкое к отчаянию. В этих двух томах при желании можно найти доказательства для многих обвинений, которые Гитлер, Геббельс и Розенберг выдвигали против евреев, для этого не нужно особой ловкости в интерпретации и искажении. Как только Герцль возвышает себя до посланца Бога, начинает выпирать идейное, нравственное, языковое сходство мессии евреев с мессией немцев, оно превращается в гротеск, а то и нагоняет ужас».

Арье Ольман

Воспоминания Мухиной о муже

Теперь я подхожу к тому периоду своей жизни, о котором я не могу говорить без волнения. Алексей Андреевич не вытерпел тяжелых условий своей работы и решил уехать за границу. Я тоже с ним. Дело было так.

Алексей Андреевич был хирургом, терапевтом и урологом. Как уролог он начал работать у Гагмана. Гагман очень любил с ним работать, Ал.Андр. очень хорошо изучил “нижний этаж”, как он выражался, человека, .Он интересовался проблемой омоложения по теориям Воронова и Штейнаха. А.А. делал много опытов. Убедился, что эффект пересадки семенных желез длится недолго. Почему? Он отправился к проф. Кольцову в Институт экспериментальной биологии и попросил разрешения работать у него. Кольцов очень свежий человек в науке. Он пошел всецело навстречу А.А., предоставил ему помещение, зверей. А. А. начал работу на кроликах и овцах. Сделал 540 операций пересадок по Воронову. Он нашел, что пересаженные части яичника скоро рассасываются в живом организме, и тогда омоложение прекращается. В это время он прочел в одном из немецких журналов об опытах двух ученых, которые впрыскивали мочу беременных женщин неполовозрелым мышам и убедились, что половые органы этих мышей в 100 часов достигают размеров взрослых мышей.

А. А. это страшно заинтересовало. Он стал делать опыты над мышами и убедился, что это верно. И ему пришла мысль: если моча беременных женщин такое сильное средство к развитию половых органов, не может ли она быть лечебным средством? Он делал опыты и впрыскивал мышам огромные дозы мочи, часто 1/6 веса мыши. Он убедился, что моча не токсична (не ядовита), как думали раньше. Он решил попробовать на себе, оказалось, хорошо. Стал работать на больных. Результаты получились поразительные. Начал ходить народ на амбулаторный прием. Начали говорить о лечении гравиданом. Был поставлен доклад А.А. в терапевтическом Обществе. Председательствовал Плетнев, который сказал, что А.А. открыл новую страницу в медицине.

Collapse )

Война могла быть закончена в 1943 году

Война могла быть закончена в 1943 году

РИА «Новости» публикует беседы доктора исторических наук ВалентинаФАЛИНА с военным обозревателем агентства Виктором ЛИТОВКИНЫМ. В этойбеседе раскрывается ранее малоизвестные страницы Великой Отечественнойвойны, рассказывается о закрытых для широкой публики механизмах ипружинах тех или иных решений на высшем уровне, которые оказывалиподчас решающее влияние на ход и исход боевых действий.
 

Collapse )